Сайт создан по благословению Высокопреосвященнейшего Пантелеимона,
митрополита Ярославского и Ростовского
 

Анна Власова: Коллективизация

Рубрика: литературная страница
Просмотров: 417
Подписаться на комментарии по RSS

(рассказ написан от имени дедушки Ивана)

Я тогда ещё ребенком был, когда зажиточных крестьян назвали «кулаками» и начали «раскулачивать». Вообще-то в деревне только ленивые бедствовали. Те, кто работать не хотели, те и были без урожая, без скотины, без хозяйства. А мы ленивыми никогда не были, поэтому и жили в достатке.

Мой дед Гапей (так в деревне звали деда Агапа) лучше всех в целой округе разбирался в сельском хозяйстве, всё с умом делал, поэтому всегда урожаи получал хорошие. Жена его Арина умерла, когда младшего сына рожала, и дед Гапей один семью поднимал. Два старших сына, мой отец и дядя Алёша, уже женаты были. А два младших сына совсем ещё детьми были. Мать моя да тетка Таня, жена дяди Алёши, дедовых младших сыновей воспитывали.

Мы все в одной избе жили, а перед самым раскулачиванием новый большой дом построили, уже переезжать собирались и новоселье справлять. А как в тридцатые годы раскулачивать стали, так с нас и начали. Всё, что дед Гапей с сыновьями своим трудом нажили, всё отобрали. И зерно, и скотину – всё-всё забрали. Новый дом разломали. Ладно, если бы куда на дело наш дом пригодился, а то по бревнам раскатали – и всё. Отца моего и брата его, дядю Алёшу, арестовали и сослали Беломоро-Балтийский канал строить. А мы остались с голода умирать: дед Гапей с младшими сыновьями, мы с матерью и тетка Таня, жена дяди Алёши, с детьми (у них на двоих шесть детей было, все мал мала меньше). Когда нас раскулачивали, специально всё-всё забрали, чтоб нам зимой есть было нечего. Хотели, чтоб мы все голодной смертью умерли. Мать мою больше всех обижали. И вот почему.

Когда мать моя в девках была, к ней парень один с нашей деревни сватался, а она ему отказала и за моего отца замуж вышла. А после революции этот материн жених несостоявшийся в деревне главным коммунистом стал, секретарём партийной ячейки. И раскулачили нас, и отца сослали по его приказу, всё надеялся, что моя мать за него замуж пойдёт. Когда отца моего сослали, он опять к ней ходить начал и снова отказ получил. Вот, этот коммунист и обозлился, зверствовал, грозил избу нашу спалить. Собрание собрал, громче всех кричал:

– Сжечь кулацкую избу! Врагам народа не место в нашей деревне!

Отдал приказ:

– Готовьтесь, такого числа, выселять вас будем.

Мать моя дома перед иконами все глаза проплакала. Дед Гапей её утешал, как мог, всё говорил: «Делай, как Бог велит, и пусть будет, что будет. Грех это: живому мужу изменять. Не бойся. Главное, чтоб совесть чистая была. А на коммуниста этого Бог Сам управу найдет. А ты, Нюша, не бойся. Лучше умрём с чистой совестью, чем будем жить с грехом на душе». В назначенный день собрались избу нашу сжигать. Вышли мы все, кое-какие пожитки в узелок завязали. Стоим все на улице, дети на материнские юбки цепляются. Избу уже поджигать начали. Тут с другого конца деревни главный закопёрщик ( человек, затевающий какое-либо неблаговидное дело) бежит с топором:

– Прекратить! Приказываю прекратить, не то топором зарублю! Не сметь избу сжигать!

Все в недоумении, а он кричит, чтоб не смели избу жечь, да ещё топором машет. Так и разогнал всех. Но никто и не сопротивлялся, уважали Власовых в деревне. Как народ разошёлся, мы в свою избу зашли, мать с теткой Таней перед иконами на колени попадали, слезами залились.

Проходит какое-то время, опять коммунисты собрание собирают, опять этот секретарь кричит:

– Сжечь избу врагов народа!

Опять отдал приказ:

– Придем такого числа вас выселять.

Мать моя опять перед иконами плакала. Опять дед Гапей говорил: «Делай, как Бог велит, и пусть будет, что будет». В назначенный день опять собрались избу нашу сжигать. И когда уже поджигать начали, опять с другого конца деревни секретарь прибежал с топором:

– Прекратить! Приказываю прекратить! Не сметь избу сжигать, а то топором зарублю!

Ему возражать попытались, дескать, сам на собрании громче всех агитировал избу жечь, а теперь врагов народа защищаешь. А он топором машет, кричит:

– Не сметь избу сжигать, а то зарублю!

И ещё раз так же повторилось. На собрании постановили, что избу надо сжечь, а потом это постановление отменили, дескать, пусть бывшие кулаки знают, что Советская власть милостивая, даже их – вражье отродье – жалеет. Что это было – не знаю. Наверное, любовь со злобой в несостоявшемся женихе боролись. Но нашу избу так и не сожгли.

Я-то тогда маленький был, о всех тех событиях знаю в основном со слов матери, да деда Гапея. Но то, как главный закопёрщик через всю деревню с топором бежал, а потом народ разгонял, хорошо помню.

Что делать? Как дальше жить? Дед Гапей с соседями договорился, попросил лошадь с подводой. И поехали мы все вместе по соседним деревням побираться. А что нам делать оставалось? Так и собрали понемногу: кто картошки даст, кто хлеба, кто крупы какой. Уважали моего деда Гапея, поэтому помогали нам, жалели. Как мы милостыню просили, я тоже запомнил.

Зиму кое-как пережили. С голода не умерли. А по весне мать моя с теткой Таней в колхоз вступили. Трудились наравне со всеми, но всё равно их постоянно притесняли: жёны «врагов народа» как-никак. Мать лето в колхозе проработает, а когда придет осенью за продуктами для семьи, ей отвечают:

– Ты, Нюшка, проработала лето на туза и валета. Иди отсюда.

И ничего моей матери не дадут. Тогда ведь какая система была: ты день в колхозе работаешь, тебе за это в карточке отметку делают, а по осени в зависимости от количества отметок в карточке, тебе продукты выдают. А мать моя несколько лет задарма работала. Питались только тем, что в огороде выросло, да тем, что соседи дадут. А родители мои верность друг другу до самой смерти сохранили.

Отец мой, как срок свой отмотал, назад в деревню не вернулся: ему, как врагу народа, житья б никакого не дали. Когда срок его ссылки к концу подходил, секретарь мою мать у колодца встретил, ухмыльнулся:

– Напиши своему Петьке: если вернется в деревню, мы его дальше Беломора сошлем.

– За что ж? – ахнула мать.

– Был бы Петька, а статью мы подыщем, – секретарь, насвистывая, пошел к сельсовету.

После освобождения отец поехал на стройку крупного химкомбината и Новой Москвы. Жил в бараке в общей комнате на тридцать человек, честно трудился кузнецом на котельно-механическом заводе, но о своем тюремном прошлом молчал, старался никому не говорить, чтоб второй раз не сослали, как врага народа. Ему, как репрессированному, долго своего жилья не давали.

Отец мой часто нам посылки слал, письма писал. Он грамотный был, школу ещё до революции окончил, поэтому писал по старинке с буквой «ять». В отпуска всегда приезжал в деревню, крышу латал, забор поправлял, сено косил, с семьёй общался.

После армии я к отцу в город перебрался. Сначала вместе жили в общежитии. Потом я женился, получил отдельную десятиметровую комнату в бараке. Мы с женой забрали отца к себе из общежития. Родилась дочь. Отец во внучке души не чаял. Жили дружно.

Только в 1959 году отцу моему однокомнатную квартиру дали. Тогда он перевёз в город мать мою и больную старшую дочь Маню. Их не хотели из колхоза отпускать, документы не отдавали. Но каким-то образом всё уладилось. Дед Гапей к тому времени уже умер. Похоронили его в родной деревне.

А дядя Алёша на Украине обосновался, семью туда перевез. Мы долго с ними потом переписывались.

* * *

Дед Коля, младший брат моего дедушки Ивана, был рождён уже после того, как Петр Агапович отбыл свой срок ссылки и освободился. Естественно, о коллективизации и всех событиях 30-х годов дед Коля знал только по рассказам старших. Вот, что он вспоминал:

– Когда нам объявили, что будут нашу избу жечь, мать решила, что вещи оставлять ни к чему. Всё равно, с собой на улицу всё не заберёшь, а в избе оставлять – смысла нет: сгорит. Мать посуду, одежду и всё остальное соседям раздала. Себе только самое необходимое оставила.

А когда избу сжигать передумали, из всей деревни только одна бабка материно добро вернула – платки. Ох, и красивые были! С цветами, с узорами… Я эти платки, как сейчас, помню. (По словам деда Ивана, односельчане вернули не только платки, просто маленькому Николашке они больше всего запомнились, потому что очень красивые были. Назад отдали немецкую швейную машинку, Библию, вышитые рубахи, рушники…)